mudilevski - Экзерсис N=2, Наташа Горбачёва

Если бы можно было приставить эпиграф, я приписал бы: «Смотри в сорной траве, какие бабочки родились» \Басё\.
Начну с констатации. Россия – всё ещё Пенелопа, ждущая своего Одиссея. Наша Наташа и в самом деле, В СВОЁМ репертуаре!
Сначала я хотел отказаться. Чтобы тягаться с Горбачёвой в теории словесности – в рифме, метре, образности, особенно пунктуации – коленочки слабоваты. Но молчать – очень просто. Судить же о самом интересном – значит быть субъективным, до самоотрицания. Тоже своего рода – молчание…
Уже наименование подборки восклицает за себя. Я вижу именно попытку самооправдания, а не определение правил предстоящей игры. (Что, впрочем, и есть таковое). Нет рамок жанра. Упреждение звучит почти агрессивно. Будто авторша сама предполагает или даже ПРЕДЛАГАЕТ свою слабость. Горбачёва, как ни повороти – в своём репертуаре.
Искусство приходит к человеку извне. И как всякое глубинное восприятие – интуитивно. Едва ты почувствовал родство с автором – пора подводить логическую базу. Но логика всё равно ничего не объяснит. Особенно если и родства нет.
Есть такое понятие – женский невроз, истерия. Следствие обделённости любовью. И очень часто истерия принимает форму заострённости языка. Или если верить раздосадованному индийскому мудрецу: нет такого бедствия, что сравнится с женским языком.
«…Людей превращал в мишень
Мой слишком острый – »…

Сама природа определила женщине дар. Дар наблюдать за своими «козликами», как бы со стороны. Интуиция почти мгновенно находит все слабые места. Во избежание конфликта глаза благосклонно закрываются. Женщина терпит. Но однажды происходит срыв. Бессилие выжимает яд. И Джульетта выпускает жало. Жало и жалость.
Самые мелочные, самые варварские преступления совершают именно женщины. Факт не столько криминалистический, сколько из истории России.
Глупо мерить чистоту женщины числом её любовников. Я бы поостерёгся. Но если прекрасные пальчики потянулись к перу – о первородстве говорить трудно. Необходимы дальнейшие разъяснения.
Конечно же Наташа – это не именитая Лолита, Нимфетка после Гумберта-Гумберта осталась столь же непорочна, как и до. Однако Наташа отнюдь не наставница пансиона святой Алгебры, чувствилище коей, суть монструозное нагромождение функциональных графиков и схем. Плюс гражданский пафос.
Грубо говоря, порочен был не маркиз де Сад, он слишком поверхностен. Порочен маркиз де Кюстин, который замаскировался своей книгой о России так, что для расшифровки потребовалось 150 лет. Пожалуй, да простит мне Набоков: Наташа всё-таки не Лолита.
Стихи Горбачёвой легко вводят в заблуждение кажущейся изощрённостью образов. Но дискомфорт непрерывно переживаемый, будто за плечом кто-то стоит, настораживает. Витиеватость упреждает скорее, чем женская интуиция.
«Балкон был прочно застеклён.
Наискосок, у поворота
Худой, сутулый, желторотый,
Топтался беспризорный клён».
Это хорошая работа! Сработанно честно, от души. За строками нормальная полнокровная женщина. И если есть вывих, только в том, что «клён», всё ещё «худой» и «желторотый». Плечо родимого подменено прочным стеклом. Но найдись ОН, и к чёрту все стихи! Или, как говорил Ницше: всё в женщине загадка, на всё есть одна разгадка, беременностью зовётся она.
Нет этой знаменитой «печали вселенской». Нет космического противостояния, когда личное неудачничество становится всеобщим, мирским горем. Не её беда, не её вина, что жених всё не идёт. Наташа – сильный человек. Она как будто позволяет себе открыто выступить в иной ипостаси – побыть мужиком. Сама себе его находит…
Написано действительно хорошо. Это и смущает. Демонизмом - таки и не пахнет! Просто, когда Наташа взялась за стихи, правила были таковы. Извернуться жизнь заставила… И я делаю вывод: написано не хорошо, а правильно. Разница есть.
В коллективной душе Россия – давно брошенная жена. Причём, в большинстве случаев солдатка. А воин «еёный», как изъяснялся Бродский, всё ещё насильник в ближнем и очень ближнем зарубежии. Ей не нужен поэт. Ей нужен тот, кто может ДОМ построить. Говоря образно: Арнольд Шварценеггер, а не Александр Проханов.
Последний между невестой и Белым домом, выбрал Белый дом. В текстах, естественно. Не правда ли желтизной попахивает?
Но, чего же хочу именно я? Сокрытой гнильцы, благородной язвы, эстетствующего изыска. Багровой мути с самого дна. Утончённое вырождение. А не здоровую издёвку. Мне нужен стиль. Стиль последнего всплеска. Взгляда назад. Прощания перед тем, как уйти. Стиль немых семидесятников. Или, как их сейчас называют, «семидерасты».
Это попытка не оставить зла. Епитимья. Крест. И совсем не обязательно умирать. Достаточно жениться. Трагедия станет фарсом.
И как я после этого могу судить о её стихах?...
Естественно, понять Наташу не трудно, но принять… У меня тонкие ноги.

Есть в психологии такой термин: комплекс «истинно верующего». Комплекс присущ людям маленьким во всех отношениях. Ничтожество с торжеством вступает на эшафот, полагая себя причастным к некоему великому «делу». Делу чаще всего кровавому.
Давайте судить по полному счёту. И бегло оглянем следующий список.
Солженицын Александр Исаич – гениальный стилист. Человек не то, что вчерашнего, но позавчерашнего дня. Кончил тем, с чего начал. Опоэтизировал тюрьму, отшельничество и скит. Он не жизнь живёт, а стиль творит.
Эйзенштейн Сергей – начинил свои фильмы беспросветным садизмом и опричниками с женскими лицами. Убийство лошадей и детей происходит почти в каждой ленте. Вспомните коляску с младенцем на одесской лестнице. А сцена, где мощный форштевнь броненосца «Потёмкин» производит эрекцию в небо, едва ли не самый впечатляющий кадр в киноязыке вообще. Он чем-то сродни «свинье» крестоносцев, врезающихся в полки Александра Невского. И сам Эйзенштейн здесь скорее сам – крестоносец, чем Ослябя. Вот это и есть – эстетизация Большевизма.
Маяковский – тот прямо заявил: «Я люблю смотреть, как умирают дети». И пошёл в революцию. Никто ничего не понял, но все сделали благостный вид. Гений – что возьмёшь…
«Светский Лев» – его тошнило от всего брачного. Был потаённым женоненавистником. Разорился, сознательно оставив семью без средств к существованию. И всё порывался пойти по миру сам.
Достоевский Фёдор Михайлович – если бы его отца не убили бунтующие мужики, он желал бы этого сам. И собственно желал. Почитайте «Преступление и наказание». Сонмище убийц, проституток, сумасшедших и …толстяков. Последние – герои всегда хоть и чистые, но отрицательные. Такое чувство, что книга надстрочена в состоянии ажитации, в один присест, сквозь угар и холодные капли пота…
Гоголь – хрестоматийный педераст и онанюга. В конце концов потерял свой длинный «Нос». А каким сладострастием дышат строки, где малоросские сельчане избивают жидов. Русь-тройка, куда катишься?
Пушкин – франдёр, ревнивец, самозванец, вообще: слабый человек с расстроенным желудком и чудовищными долгами (в итоге 120 тыс. рубл. – даже по нынешним временам, это не так уж и мало). Впоследствии – самоубийца. Иначе говоря, подставился под пулю, ничего не подозревающего, Дантеса.
Список внушителен. Но не полон (естественно). Конечно же мы видим людей безнадёжных. Неудачников. Более того, зачастую это кровопийцы, маньячного типа, неспособные к физическому созиданию. Несчастные ленивцы. Нельзя им верить. Они не то, что общественную, даже личную жизнь устроить не могут. Исключения (кажущиеся исключения) – Солженицын, тире Набоков – случай подтверждающий изначальную точность высказанной мысли. Не забудем: обустроиться и разбогатеть они смогли только в Америке, стране ими не любимой, в стране недостаточно для них стильной, в стране, где поэты не больше, чем – поэты. СтОят или стоЯт в Америке, лишь их книги.
Именно здесь и скрыты истоки мифа о целомудрии Русской литературы, якобы лишённой любви, как глагола. Неправда! Русская литература не только изощрена, но и в той самой мере – извращённа.
Каждый из гениев сознавал свою глубоко укоренённую порочность, эгоцентризм, отсутствие почвы под ногами. И стремился скрыть этот ощутимый недостаток под ветвистым покрывалом поэзии. Каждый звал к разумному, доброму, вечному… До полного самоизничтожения. И каково же было их изумление, когда это случилось на самом деле…
То есть все они играли вот в этого – «истинно верующего». Это те самые Авгуры, что при встрече друг с другом, скромно опускают глаза. И вина их перед лицом нашей Родины в том, что Родина, однажды им поверила. И сие стало МОДОЙ!
Но как сказал Бродский: «Презренье к ближнему у нюхающих розы, пускай не лучше, но честней гражданской позы!».
Не верь поэту – дева! Обманет. Народ – всё та же мистическая русская баба (Катерина из «Грозы» Островского), однажды уже поверила. Народ стал поэтом. Как Цветаева! Это кончилось Большой и бездарной войной, вроде Траянской, возрождением татарства, в самом худшем – русском смысле этого слова, и уходом в новое средневековье. Наступило полное разорение собственного дома. Очаг потух. Утвердилась власть логократии. Говорить умеют все. Но, как пахать забыли. Чтобы забить гвоздь в стену, приходится заново учиться жить.
- Кто за тебя работать будет?
- Как – кто? Пушкин!

У Марины Цветаевой в эссе «Пушкин и Пугачёв» есть такое слово – Чара!
Цитирую: «Но не только те чудные обстоятельства, не только благодарность, не только влечение к своему обратному – всё это ещё не даёт и не создаёт любви.
Есть одно слово, которое Пушкин за всю повесть ни разу не назвал и которое ОДНО объясняет – всё.
Чара!
Пушкин Пугачёвым зачарован. Ибо, конечно, Пушкин, а не Гринёв за тем застольным пиром был охвачен «пиитическим ужасом» (Конец цитаты).
Ещё немного и Пушкин сомлеет, как смолянка. И перед кем? Перед вором, насильником, цареубийцей?
Я уточню Цветаеву. Пушкин сам хочет быть Пугачёвым. Быть царём – самозванцем! Неосознанное желание. Не зря самозванцы так привлекали творчество этого великого русского Солнца…
Вспомните другой пушкинский сюжет, подаренный Гоголю. Хлестаков! Ещё один самозванец! А «Борис Годунов»? Маленькая трагедия. «Ты царь – живи один, не дорожи любовию народной» - внушает себе поэт. Он не только опустошает трон – он лелеет на трон взобраться. Как это однажды и снял в своём фильме Эйзенштейн. Валенки на троне. «Я царствую. Какой волшебный блеск. Послушна мне, сильна моя держава». Несмешно, но пушкинский идеал воплотил в явь именно Сталин.
Попробуйте определить сами, какое из произведений поэта, наиболее ему характерно. Несомневаюсь, что во время декабрьского «путча», Пушкин поспешил бы на сенатскую площадь. И тут же, ужаснувшись от содеянного, проговорился: не дай Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Он не бунт проклял, а себя выдал. Или, как однажды «выдумал» Гёте: я не знаю такого злодейства, которое не способен был бы совершить поэт. Пушкин и был таким вот поэтом – общественно опасным субъектом. И октябрь семнадцатого полностью подтвердил правоту Бенкендорфа. Боюсь, что Николай Первый вполне адекватно оценивал роль этого, с позволения сказать – стихотворца.
Проходя мимо, отмечу, именно Первый женский батальон остался последней верной Временному правительству воинской частью, и принял удар ринувшейся в Зимний - за дармовой выпивкой – толпы на себя: с честью! Остальные, не только стали предателями, но и преступниками. Переступившими…
Это называется интроекцией Эдипового комплекса через отца на себя. Пушкин ненавидит царя за свою вину перед ним. Поскольку знает, что: ПРЕСТУПНИК, то есть переступивший черту. Или Раскольников (по Достоевскому). Я не старушку убил, я принцип убил! Все забывают, что он убил двух женщин… После процентщицы он зарубил молодую Лизу.
Вот эта чара, эта невроза, это скольжение по нерву, и есть та скрытая складка, что заставляет гнить изнутри, изнывать и дохнуть. Чара – основа интуитивного восприятия, без слов. Ритм. Рифма. Метр. Поэзия. Как бы заговор посвящённых. У Булгакова: образ сифилитика в козьем меху, поэт-футурист Шполянский. Змий-язык искусил-таки Россию-Еву.
Хорошо!
Но при чём же здесь Горбачёва?
А в том-то и дело, что ни при чём. Она чиста, как в первый день. Как бы ни ломалась жизнь – Наташа не преступит. Она лишена этого порока – чары. Её стихи – стихи взрослые… Она не очаровывает. Она отстраняет. Но не более…
Гений, насколько бы ни был скрытен, сдержан, молчалив, всегда проговорится, прорвётся, выпятится. И очень явно. Самым неожиданным образом. Многие проблемы зощенковских героев начинались с вешалки. Буквально: в театре и с вешалки. Герой стеснялся снять пальто. Нижняя рубаха была не то, чтобы грязная, а всё ж таки не чистая. У Фрэйда это называется психопатологией обыденной жизни. Человек, имеющий дурацкую привычку бренчать в кармане связкой ключей, выставляет себя напоказ в невыгодном свете. Хорошо, что ещё окружающие, которые тоже бренчат ключами, не догадываются обо всём.
Например, у Набокова, в его многочисленных романах жажда трупа подменена поразительно сочным, изощрённо детальным описанием окраса крыла из жизни …бабочек. (В скобках замечу, что сам Набоков именовал доктора Фройда не иначе, как: «Венским шарлатаном»).
Стихи Наташи Горбачёвой чудесным образом лишены таких вот юродствующих эвфемизмов. Здесь нет подсознательной символики. Вернее она есть, но она – другая. Говоря литературно: здесь «нет той книги, в которую она со вздохом заломила палец». Практически отсутствует отсылка к первобытным, архетипическим слоям сознания. Женщина, как существо цельное, естественное, не склонное к насильственному столкновению с природными явлениями, и не пытается затушеваться, на нечто намекающей вуалью. Она полностью совпадает и с собственным временем и с его колебаниями. Грубо говоря, я вижу именно стихи, а не поэзию.
У страдальца Королёва, который, наконец, таки угодил в психушку на Невского, есть гораздо больше шансов прорваться в сверхличностные, изначальные структуры, нежели у Наташи. Потому, что Королёв человек обречённый. А у Наташи, впереди: какая никакая – жизнь.
Время изменилось. Двинулось иначе. Отсюда и надолго – навсегда… Уже! В Соединённых Штатах перемены состоялись гораздо раньше. С середины шестидесятых годов, с всеобщей борьбы за Гражданские права. Три дня Вудстока, которые потрясли всю Америку, открыли планете дорогу вперёд. Россия, как всегда телется. Наступает эра Нового Матриархата. Гражданского общества, общества массовой культуры, домашней библиотеки. А точнее, домашней видеотеки, компьютера, интернета, кому как техноложество позволяет. Поэзия остаётся. Но уже иной. Взрослой! Не задевающей драконовых корней. Как вирус в стеклянной пробирке. Человечество вышло из дрОчливого детства. Кончилась культура, как дело мужской доминации.
Поэт – желторотый гимназист, слегка придушенный, с полусклянкой одеколона за воротом, весьма клинообразный, давно опоздал. Пока он топтался в своей нерешительности перед подъездом любимой, тыча красной гвоздичкой в петлицу – он стал лишним. Жизнь прошла мимо. Нонче поэзия (в традиционном понимании) – это бородавка на прекрасном челе Аполлона. Заповедник махрового фундаментализма.
России не нужны гении. Ей нужны профессионалы. Люди, умеющие правильно пользоваться пунктуацией. А никто лучше, кроме женщин, делать этого не умеет. России нужны знатоки своего дела. Ей нужны «Горбачёвы».
Повествовательное поле стихов Наташи, в этом смысле, одномерно, конкретно, прямолинейно. Часто попадается сюжет, в смысле канва. И не надо, не надо погрязать где-то в подтексте. Это проза. Проза сегодняшней жизни потребность жизни, своего времени. Прилежно сработанная лирика. И достаточно высокого класса! Именно «женская лирика», которая заставляет себя уважать.
Прибегая к уже упомянутому эвфемизму, скажу – это книга, которая сама открылась на нужной странице. Только… где тот, кто её перечтёт? Тот долгожданный…
Можно сказать, что предложенные стихи – русский вариант Пенелопы. То есть «плач Ярославны». Верный Игорь, так и не вернулся…